kramambulia

– Затем, что Лида мне надоела. – И она прищурилась, как будто прицелилась. – Я не хочу больше слышать, что я шлюха, прислуга и прихвостень грязных писак. Я хочу, чтобы она при мне поколотила этого самого Нестора. Или вставила ему каблук в… одно уязвимое место.
Родионов развеселился:
– Ты кровожадная, да?
– Еще какая. И потом, меня сегодня очень напугал этот их продюсер. Как его там?
Она отлично помнила, что продюсера зовут Матвей Рессель, но, как и Родионов, который то и дело «забывал» имена своих бывших жен, называть его по имени не хотела.
– Как он тебя напугал?!
Она сердито махнула рукой и так же, как он недавно, в несколько приемов поднялась с дивана и одернула сзади пиджак, словно военнослужащий перед строем.
Родионов усмехнулся.
– Я была одна, он пришел и как то так… угрожающе на меня надвинулся и стал что то говорить о судебном преследовании и что у него большие связи, и о том, что, если эту статью написала я, он меня по судам затаскает. И еще про то, что Лида очень нервная и у них с Андреем прекрасная семья. А я только вчера слышала, как он с ней разговаривал! Если бы со мной так разговаривал мой муж, я бы его в тот же день взашей вытолкала…
Тут Родионов совершенно неожиданно для себя подумал, что у нее как пить дать должен был быть какой то там муж, ведь у нее дети. И, по идее, должен быть довольно долго, потому что Сильвестру Иевлеву двенадцать, а Лере пять или шесть, значит, Маша была замужем долго, несколько лет.
Почему то эта мысль ошеломила его, как если бы он узнал, что до того, как поступить на место его секретарши, она работала папой римским.
– А как с тобой разговаривал твой муж?
– Кто? – удивилась Маша и перестала одергивать пиджак. – Кто со мной разговаривал?
– Твой муж, кто, кто!… Ты сказала, что если бы он с тобой разговаривал, как Поклонный, ты бы его взашей вытолкала!
– Ну да.
– А как муж с тобой разговаривал? Не так?
Она посмотрела на него.
Ей не хотелось рассказывать.
Все это было ее личным делом, огороженной территорией, над которой висела табличка «Посторонним В.», и никто не заходил туда уже давно. Собственно, никогда не заходил.
Конечно, она влюблена в своего шефа, но вдруг оказалось, что влюблена как то немножко кособоко, неправильно, потому что ей решительно не хотелось пускать его в свою «личную жизнь», туда, где «Посторонним В.», потому что она понятия не имела, как он поведет себя там!
– Ну, – поторопил Родионов, не любивший затяжных пауз. – Что происходит? Почему ты молчишь?
Она знала за ним такое. Задав вопрос, каким бы этот вопрос ни был, он безмятежно ожидал ответа и продолжал приставать, даже если она явно не хотела отвечать или не знала, что ответить. Никаких тонкостей он знать не желал. Он задавал вопрос и не мытьем так катаньем добивался ответа.
– Я… не молчу, Дмитрий Андреевич. Я думаю.
– О муже? – Родионов не замечал никакого ее смятения. Или делал вид, что не замечает.
Маша Вепренцева помолчала, а потом печально посмотрела на него. Достала из кармана мобильник – все таки он был в кармане! – протерла панель и аккуратно уложила обратно в карман.
– Не было у меня никакого мужа, Дмитрий Андреевич.
– Как?! – совершенно искренне поразился великий писатель детективщик. – А кто же у тебя… был?
Маша усмехнулась странной усмешкой.
– А дети? – продолжал недоумевать детективщик. – Дети откуда?! Ах да!… Прошу прощения. Можно же и того… без мужа…
Он продолжал бормотать так некоторое время, и Маша наконец развеселилась – видимо, писатель и знаток человеческих душ никак не мог допустить, что дети могут появиться каким то окольным путем, а не только в законном браке!

Кто лучше? Hyundai против Skoda, очень интересный обзор, рекомендую почитать!

– Я не могу…
– Вот именно. Я предлагаю тебе вариант решения вопроса. Если он тебе не подходит, оставайся в Москве и меняй свой билет. Я тебе уже говорил.
Они посмотрели друг на друга.
Аркадий Воздвиженский был чертовски наблюдателен, когда имел дело с посторонними людьми. Он замечал все – сигареты, галстуки, манеру говорить по телефону, курить или облизывать губы. Он знал, кто и как садится в машину, кто как ест, кто сколько пьет, и все это шло в дело, безостановочно, постоянно, недаром он писал свои истории так давно и столь успешно. Он все умел замечать, но только в том случае, когда дело не касалось его лично. Вот здесь он становился слепым, как крот.
А не посчитать ли нам, господа состоятельные кроты?
Ну что ж! Посчитаем!
Раз – он понятия не имел, что Маша в него влюблена.
Два – он думал, что она просто такой хороший работник и вообще толковая девушка, как называл всех тридцатилетних дам великий классик английской литературы Джон Голсуорси.
Три – он везде таскал ее за собой и был уверен, что Маша так восторженно на это соглашается просто потому, что ей нравятся работа и мир, который открывается перед ее глазами благодаря ему.
Четыре – он ходил с ней на балы и банкеты, и ему в голову не приходило, что окружающие могут относиться к ним как к «паре», и он неустанно осуществлял поиск новых девиц для личного пользования и знать не знал, что эти его поиски для нее мучительны, как самые изощренные пытки.
Пять – он считал ее ревность отчасти профессиональной, отчасти карьерной, ну, вроде того, что она боится, как бы не появился кто то третий, кто вдруг оттеснит от нее шефа, и все. Все!
Вот сколько всего насчитали господа состоятельные кроты!
Маша Вепренцева не допустит, чтобы с ним летела «другая», и именно из своих карьерных соображений, так ему казалось.
Впрочем, люди всегда слышат не то, что им говорят, и видят не то, что им показывают, а то, что им удобнее или приятнее видеть или слышать!
Показывают, к примеру, бандитов. Да не тех, которые когда то скакали по Шервудскому лесу, а вполне реальных, которые нынче скачут в «Лендкрузерах» между казино «Метелица» и казино «Голден Пэлэс». Показывают бандитов, а зрители видят чудесных молодых людей в чудесных автомобилях и в окружении чудесных красоток. Молодые люди любят детей и собак, родителей любят и жен, несправедливость мира приводит их в негодование, и благородная борьба парней за хорошую жизнь кажется как раз робингудовской, и в конце все плачут, потому что злые и продажные люди убивают их, светлых и благородных. И уже никто не слышит режиссера, который пытается объяснить собравшимся, что он имел в виду совсем не это, что он хотел продемонстрировать миру губительность насилия и беззакония, что вся внешняя красота жизни героев – это миф, блеф, утренний туман, а впереди только опустошение и гибель. Да и уверения эти кажутся по меньшей мере странными, и зрители как будто снисходительно похлопывают режиссера по плечу: ладно, ладно, мы все понимаем, не маленькие! Они же чудесные парни, особенно вот этот, который в следующем фильме уже играет Христа, и перевоплощение это загадочно, странно, немыслимо, но у кинематографа свои законы!
– Ну что? – спросил искуситель Родионов. – Звонить Юле или нет?
И Маша Вепренцева согласилась.
Конечно, звонить. Она не может остаться, и ей даже подумать страшно, что ее шеф полетит в командировку не с ней, а с подругой.
Она сдаст Лерку Юле – если та согласится, – купит билет Сильвестру, и как нибудь все обойдется.
Только как?! Как?!
Беда пришла с той стороны, про которую Маша совсем забыла, и по сравнению с тем гадким телефонным звонком оказалась настоящей катастрофой, и тревога, которую невозможно было унять, накрыла ее с головой.
Она все думала: «Что мне теперь делать?» Маша думала так в метро, когда ехала на работу. Думала, когда варила кофе, думала, когда разговаривала с Родионовым.
«Что мне теперь делать?»
Да, да, сейчас она их спасет, обезопасит, а потом? Что они все станут делать потом, когда неизбежно придется возвращаться?!
Она останавливала себя, потому что точно знала, что все равно ничего не придумает, и начинала думать сначала, и это было мучительно и трудно.
В конце дня с извинениями, книксенами, приседаниями и лепетанием благодарственных слов она отвезла Леру на дачу Марковых, где ее приняла немного недоумевающая Юля, впрочем, вполне доброжелательная. Лерку тут же увели в дом, и она, как образцовый детсадовский ребенок, сразу пошла туда и даже оглянулась и помахала ладошкой, все еще пухлой, все еще младенческой, и Маша чуть не зарыдала, словно прощалась с ней навсегда.
Юля, удивившись еще больше, уверила ее, что с девочкой ничего не случится, и пригласила Машу на чашку чаю, и все это было так далеко от Машиной собственной жизни: устроенный и давно налаженный быт, ухоженный яблоневый сад, газоны, большая добродушная собака, которая, прислушиваясь к их разговору, задрала и смешно наставила одно ухо.
А на следующее утро они улетели в Киев – мрачный Родионов, похохатывающий Весник, подавленная Маша и ликующий Сильвестр Иевлев, которого взяли в «большое путешествие».
Если бы Маша Вепренцева знала, что ждет их в этом самом путешествии, она заперла бы своего сына на замок в квартире, где летом всегда было жарко, а зимой холодно.
Но она не знала и только десять раз повторила сыну, чтобы он «вел себя прилично»!

( Read more... )

– Кира, – Раиса всхлипнула, – но никто, ты понимаешь, никто не заходил!
– Понимаю, – кивнула Кира.
– А… что случилось? – тихонько спросила Аллочка. Батурин чуть чуть отступил, словно допуская ее в круг посвященных, и Аллочка заглянула Кире за спину.
Кабинет напоминал апартаменты главы Временного правительства Керенского после визита революционных матросов.
Бумаги устилали серый ковер. Стол был выпотрошен, пустые яшики валялись рядом. Самый нижний, очевидно, запертый на замок, был выдран с мясом. Из передней панели торчали шурупы. Маленькая головка стильной лампочки на журавлиной шее была свернута и перегнута. На стеллаже не осталось ни книг, ни кассет. Даже белый горшок с худосочным цветком скинули на пол, и бледные листья, придавленные тяжелой глиной и комьями земли, казались мертвыми.
– Кто это сделал?!
Незнакомец опять хмыкнул и заметил в пространство:
– Хороший вопрос.
– Аллочка, это мой муж Сергей, – быстро представила Кира, – Сереж, это Аллочка Зубова, наша журналистка.
– Здрасти, – сказал муж Сергей.
– Здравствуйте.
– Я пришла, – насморочным голосом вступила Раиса, – я пришла, а дверь открыта, и тут… такое безобразие!
– Дверь в коридор тоже была открыта? – спросил Кирин муж быстро.
– Ну да! Она и была открыта. В приемную то есть, а в кабинеты мы сроду двери не запираем! От кого нам запираться то!
– Действительно, от кого? – сам у себя спросил муж.
Аллочка улыбнулась. Этот муж очень подходил Кире и как будто дополнял ее, и у него были быстрые, внимательные, темные глаза.
– Скорее всего, вчера, – подал голос Батурин, – вечером, скорее всего…
– Почему?
Это Кира спросила.
Батурин, тяжело опираясь на палку, пробрался внутрь. Палка оставляла на белой бумаге круглые вмятины.
– Лампа, видишь, как свернута? Верхний свет не горел. Под лампой смотрели бумаги. Значит, было уже темно.
Он пристроил свою палку к столу и наклонился. Поднял несколько бумажек и посмотрел по очереди в каждую.
– Что у тебя пропало, Кира?
– Откуда я знаю! – Она тоже пробралась по бумагам и присела рядом. – Это теперь никто не поймет!
– Тем не менее здесь что то искали, – заметил Сергей, – и насколько я могу судить, довольно поспешно.
– Поспешно! – фыркнула Кира. – Всю комнату разгромили! Да что тут, черт возьми, можно искать?! У меня нет никаких секретных документов! У меня сейфа даже нет!
Сергей посмотрел на Батурина.
– И у меня нет, – зачем то сказал тот, – у Костика есть.
– Надо посмотреть.
Батурин выпрямился, взял палку и захромал мимо Аллочки к выходу из кабинета. Как только он вышел, а следом за ним Сергей, в дверь протиснулась Раиса. Постояла, пооглядывалась и взялась за щеки.

( Read more... )

– Ужасно гоняет, – добрым голосом сказал Леша Батурину и опять отпил из своей бутылки. – Я пойду, Григорий Алексеевич?
Батурин промолчал.
Он был взрослый, умный, в общем, тертый калач. Сцена, которую он наблюдал, никак не укладывалась в предлагаемую ему схему – ссору двух влюбленных голубков. Он мог дать на отсечение голову – или вторую ногу, – что она была до смерти напугана, эта темноволосая длинноногая девушка в очках. И Леша как то слишком уж усердно навязывал ему эту схему.
Что то здесь не то, решил Батурин. Надо понаблюдать.
Его машина была припаркована за углом, и он медленно пошел к ней, и уже скрылся, когда Леша швырнул ему вслед пустую бутылку.
Бутылка ударилась об асфальт и брызнула стеклянными осколками.

* * *

Кира открыла дверь, совершенно уверенная, что вернулся Сергей, завершивший свои сыщицкие изыскания, и страшно удивилась, увидев на пороге Верочку.
– Кира! – воскликнула Верочка. Лицо у нее наполнилось влажным сочувствием, как будто политое из лейки. – Прошу прощения, что так поздно, но я не могла!
– Мам, кто там? – закричал из кухни проснувшийся Тим.
– Это ко мне! – крикнула в ответ Кира.
– Кира, я только на пять минут. Мне очень нужно показать тебе… ну, показать то, что я сегодня написала. На работе я никак не могла подойти. У тебя все время милиция была и еще кто то…
– Здрасти, – сказал Тим своим самым басистым басом.
– Здравствуй, – улыбнулась Верочка.
– Мам, а папа где?
– Он пошел поговорить с соседкой. Сейчас придет. Вера, проходи, пожалуйста.
– А чай вы без меня попили?
– Мы пили кофе.
– А чай?
– Сейчас папа придет, и будем пить чай.
– То очно?
– Тим. Не приставай. Вера, может быть, сделать тебе чаю?
– Нет, нет! Мне нужно домой. Я зашла, чтобы показать тебе статью, а то вдруг придется переделывать, а утром мне уже сдавать.
Это было любопытно. Несколько раз Верочка заезжала к Кире, и никакого “папы” не было и в помине. Откуда он мог взяться теперь? Старый муж вернулся? Или нового завела?
– Проходи, – предложила Кира и потерла затылок. Внутри затылка было тяжело и холодно. Да еще Верочка!.. Принесло ее на ночь глядя, как будто Кире мало было всего, что случилось сегодня. Да еще Сергей ушел к соседям, ничего лучше придумать не мог, конечно! Как теперь она, Кира, станет жить в этом доме?! Ходить по лестнице, здороваться с соседями у подъезда, отвечать на вопросы про погоду и про здоровье, если он уже всем дал понять, что. Костика убили из за нее.
– Давай. Что у тебя?
Верочка подала три листочка и села, не поднимая глаз. Она была убеждена, что Кире нравится, когда подчиненные принимают смиренный, “монашеский”, вид.
Кира стала читать, и читала очень внимательно и кое где даже перечитывала. Ухоженная рука с неброским солидным маникюром перевернула страницу. Длинная лохматая челка вывалилась из за уха, и Кира нетерпеливо заправила ее, звякнули браслеты.

( Read more... )

Делать на работе в это время было совершенно нечего. Все подписи к фотографиям она давно сдала Магде Израилевне, особенно старательно, с высунутым языком, перечитав их перед тем, как сдать.
Все оказалось в порядке. Костик нигде не был назван Модест Станиславович, а журнал – “Старая лошадь”.
– Ну вот, – похвалила Магда Израилевна, как будто Аллочка была ребенком дауном, неожиданно выучившим алфавит, – молодец! Можете, когда хотите!
Матери она позвонила и сказала, что шашлык на сегодня отменяется. Мать огорчилась, и предлагала заехать, и поминала отца, и сердилась, и волновалась, и обещала прислать с водителем кастрюлю супа.
Потом пришла Верочка Лещенко и хвастливо показала свой “матерьяльчик”.
Это были не какие то подписи к фотографиям, а довольно приличная статейка о том, как Верочка училась у Костика журналистской непримиримости, неподкупности, этике, легкому слогу и чувству юмора.
– Разве чувству юмора можно научиться? – спросила Аллочка тихо. Верочку она почти не знала, тогда, в коридоре, разговаривала чуть ли не в первый раз и теперь не понимала, зачем она к ней пришла. Впрочем, в редакции почти никого не оставалось, а Верочке, наверное, очень хотелось похвастаться. Аллочке бы тоже захотелось, если бы ей поручили “настоящий материал”.
– Сейчас к Кире поеду, – заявила Верочка и потянулась всем телом. – Как ты думаешь, можно?
– Зачем прямо сейчас? – удивилась Аллочка, которая имела совершенно определенные понятия о субординации и этикете. – Наверное, лучше утром….
– Утром это все в печать пойдет! – фыркнула Верочка. – До утра она посмотрит, а я, если надо, перепишу. Я в лужу сесть не хочу. Я хочу, чтобы у меня все было как у хорошей, грамотной журналистки. Кира, конечно, редкая сволочь, но, пока она надо мной начальник, а не я над ней, придется подстилаться.
– Почему она сволочь? – удивилась Аллочка, которой нравилась Кира – стильная, сдержанная, очень уверенная в себе, как будто отлитая из бронзы. И сын ее нравился. Он однажды заезжал в редакцию, кричал из кабинета наивным басом: “Мама!”
– Потому что она сволочь, – убежденно сказала Верочка. – Кто Костика убил? Она и убила!
Аллочка точно знала, что Костика убила не Кира.
– Зачем?
– Зачем убила? – Верочка деловито соскочила со стола и стала перед зеркалом. Воротник был не безупречен – все таки рабочий день позади, а ей хотелось, чтобы все было безупречно и красиво. – Затем, что он был ее любовником. Ты же недавно пришла и ничего не знаешь! Наш Костенька всех на свете любил! И ее любил, а потом кинул. Ну, она, наверное, и решила его… – Верочка на секунду остановилась, чтобы снять невидимый волосок с губы. – Пристрелить. Пригласила к себе, подстерегла – и ба бах!
– И сама подложила ему в портфель собственную записку с угрозами!
– Ну, она вполне могла не знать, что у Костика в портфеле. Может, она ему угрожала, но думала, что он записки сжигает. А он взял одну, да и не сжег!
– Глупо писать записки собственноручно, когда можно на машинке напечатать или на компьютере, – заметила Аллочка. Ей тоже хотелось вытащить зеркальце и посмотреться в него, но почему то было стыдно Верочки.
Интересно, Леша Балабанов, донжуан редакционный, уже отправился восвояси или все еще поджидает ее? Встречаться с Лешей Аллочке совсем не хотелось. Она посмотрела на часы и вздохнула. Давно могла бы сидеть с родителями и есть потрясающе вкусный шашлык, который подают только в “Ноевом ковчеге”, и отец утешал бы ее, а все беды в присутствии отца как будто теряли значительность, становились, как у Буратино, маленькими маленькими, пустяковыми пустяковыми.
– Теперь всем будет заправлять Хромой, – объявила Верочка и отвернулась от зеркала, – слыхала?
Аллочка пожала плечами. О Батурине она старательно не думала, как будто не разрешала себе.
– Нужно быстренько найти к нему подход. – Верочка еще раз оглянулась на себя в зеркало. – Как он тебе?
– В каком смысле?
– Господи, ну конечно, не как мужчина! Ничего там нет интересного, это же не Костенька! Сплошные комплексы, да еще с хромой ногой!
– При чем тут нога? – чувствуя, что должна вступиться за Батурина, как за мужчину, спросила Аллочка. – Он очень приятный. И, по моему, отличный журналист…
– Приятный! – вскрикнула Верочка, как будто Аллочка назвала приятной африканскую бородавчатую жабу. – Ты что? Сдурела?! Приятный! Да он даже смотрит как зверь! Не знаю прямо, что с ним делать.
– А что ты должна с ним делать?
– Ну, надо же как то устраиваться! Я не могу подписи к фотографиям до конца жизни делать!
И она тоже не может, подумала Аллочка с мрачным юмором. Леша Балабанов – опять взгляд на часы – не может, потому что зарабатывает на “шишки и бриллиантики”. Интересно, на что зарабатывает Верочка?
– С Костенькой я первым делом переспала, и он меня сразу на хорошее место поставил, а с Батуриным не могу! Меня тошнит от одного его вида.

( Read more... )

Как же так получилось, что нынче он – чужой человек, и нет у него никаких родственников в Курске, и тещи нет, и тестя нет! Все бывшее – родственники, яблоки, квартира, гобеленовый диван, на котором они занимались любовью с бывшей женой.
У него теперь… эта… как ее… Инга, вот кто.
– Послушай, – быстро сказал он Кире, – послушай меня. Я тебе расскажу.
– Что? – спросила она шепотом.
– Никто не видел, чтобы в наш подъезд входил чужой. Я спрашивал у Марьи Семеновны и у соседей из одиннадцатой квартиры. Марья Семеновна не видела никого, кроме Валентины, которая с ней попрощалась, няньки с ребенком из восьмой и бабульки Евсеевой. Да, и твоего козлину.
– Сергей!
– Его так Тим называет, – моментально оправдался бывший муж. – Вроде все свои. Еще Данила Пухов приезжал в восемь, а мне сказал, что вернулся в одиннадцать.
– Который с третьего этажа?
– Да. Врать ему вроде бы незачем. Забыл? Или не хотел говорить?
– Почему не хотел?
– Я не знаю, Кира, – нетерпеливо ответил Сергей, – я ничего не знаю! Мимо Марьи Семеновны незаметно проскочить невозможно. Значит, были только свои. Значит, редакционные дела ни при чем. Значит, незачем было лезть к нам на дачу, выкручивать шурупы и шарить в бумагах!.. Но ведь кто то влез!..
– А если Марья Семеновна… отвлеклась? – предположила Кира. – Она же не сидит в будке круглые сутки!
– Не сидит, – согласился Сергей, – только такие, как Марья Семеновна, никогда не отвлекаются. Они даже в сортире особую дырочку проковыривают, чтобы удобнее было наблюдать. Чтоб, так сказать, все время на посту!
– Черт тебя побери.
– Не меня, – гаркнул он с раздражением, – тебя вместе с твоими проблемами!
Странное дело, но она промолчала.
Раньше она всегда точно знала, когда нужно промолчать, а когда можно и возразить, “подцепить”, “наехать” без тяжких и необратимых последствий.
Потом ей стало все равно, и последствия в самом деле оказались тяжкими и необратимыми.
– Кира, – недоуменно позвал Сергей, не ожидавший, что она промолчит. Он и про ее проблемы сказал специально, чтобы затеять перепалку. – Ты чего?
– Хочешь кофе?
– Что? – изумился он.
– Кофе. Хочешь? Я сварю.
– Хочу, – быстро согласился он.
Она взялась за него крепкой рукой с двумя золотыми браслетами, поднялась и нашарила тапки. Он смотрел на ее руку с браслетами, на сильную шею, на выстриженный затылок, и в голове у него вдруг помутилось.
Зря он спал с ней накануне. Он как будто вспомнил ее, и весь день прятался от этих воспоминаний, путался в каких то других воспоминаниях, и вот где они его настигли – те, самые опасные.
В его бывшей кухне, рядом с гобеленовым диваном, на котором под пледом спал его сын в компании с вытертым медведем.
– Сереж, достань банку.
– Какую банку?
– Боже мой, банку с кофе. Она на полке, за тобой.
Кира проворно поставила на стол две большие кружки – одна из них была его собственная, с надписью “Серый волк, зубами щелк!”. Кира иногда звала его Серым в давние предавние времена.

Самая лучшая коммерческая недвижимость Одесса, только на сайте - europa.od.ua

– Что это такое? – спросил Сергей с изумлением.
Мася, успокоившаяся было, опять хрипло заворчала и оскалила желтые зубы.
– Это ремонт, – объяснила Елена Львовна все с той же слабой извинительной улыбкой. Она вообще все время улыбалась. – У Басовых. То есть не у Басовых, а в их квартире.
– Все время грохочут, – подхватил Мишенька, – как с утра начинают, так до ночи. Леле нужно отдыхать, а как тут отдыхать, в таком грохоте! Я ходил к ним, но… мне объяснили, что поделать ничего нельзя. Нужно ждать, когда закончатся строительные работы.
Сергей вполне мог себе представить, как именно ему это “объяснили”.
– Нет, нет, – заспешил Мишенька, словно увидев что то у него на лице, – это вполне интеллигентные люди. Очень приличные. Вполне, вполне приличные. Квартира старая, и… планировка им не совсем подходит, так что приходится все переделывать. Даже стены.
Стрекотание возобновилось. Теперь оно шло очередями, как будто стреляли из автомата.
Да. Одиночного пистолетного выстрела, который убил Костика, в стрекотании пулемета и обвальных ударах о пол чего то тяжелого расслышать действительно было нельзя.
Выходит, тот, кто стрелял, знал, что в бывшей квартире Басовых ремонт и выстрела никто не услышит. Выходит, стрелял кто то из соседей? Из соседей?!
– А Марья Семеновна зачем наверх поднималась? Вы не знаете?
– Откуда мы можем знать?! – воскликнул Мишенька, снова приходя в раздражение, и Мася наддала рыку.
Одной рукой Елена Львовна погладила Масю, а другой – Мишеньку.
– Сереженька, вы все забыли. Марья Семеновна у нас очень… любопытная дама. Ей до всех есть дело. Она у нас все время на посту.
– На каком посту? – не понял Сергей.
– На боевом, Сереженька. Я не удивлюсь, если окажется, что она шла послушать, что происходит в вашей квартире.
– В нашей?!
– Ну да, – подтвердила Елена Львовна и слегка покраснела. – Ведь к Кире приехал ее… друг. А потом еще… покойный приехал. Она ведь его знала, да?
– Да, да, – нетерпеливо согласился Сергей.
– Наверное, Марья Семеновна решила поинтересоваться, как проходит их… встреча.
Сергей усмехнулся.
Вполне возможно, что так оно и было. Вполне возможно, что ей до смерти хотелось узнать, что делается за закрытой дверью его бывшей квартиры, как там Кира справляется сразу с двумя “интересами”. Кажется, именно так Марья Семеновна их называла.
Нужно узнать, сразу или не сразу по приезде Костика Марья Семеновна кинулась на свой “боевой пост”. Если сразу, значит, на лестнице она могла видеть убийцу. Конечно, в том случае, если он не вернулся в свою квартиру.
Хоккеист Данила зачем то приезжал домой в восемь часов, а Сергею соврал, что приехал в одиннадцать. Зачем он врал?
– Так что ничего подозрительного, Сереженька. Мишенька вышел, только когда на лестнице закричали, а до этого мы все время были дома и ничем не можем вам помочь. – Елена Львовна вздохнула и прижала к себе исходящую истеричным рыком Масю. – А она как будто предчувствовала, знаете? Это не собака, это самый настоящий человек, да что человек, она в сто раз разумнее любого человека!
Сергей покосился на старческую брюзгливую морду собаки. Теория о ее “разумности” вызывала у него серьезные сомнения.
– Вчера вечером она так беспокоилась, вы не поверите! – продолжала Елена Львовна восторженным, слегка придушенным от высоты чувств голосом. – И лаяла, и лаяла, и бросалась, и беспокоилась, и в руки не давалась – как будто знала!
Сергей хотел сказать, что Мася беспокоилась и не давалась не от нечеловеческого ума, а от скверности характера и старческого маразма, но благоразумно воздержался.
– Это уж ты напрасно, Леля, – неожиданно вступил Мишенька, – она рычала потому, что услышала на лестнице Валентину Степановну. Просто не узнала, а не потому, что у нее было предчувствие! Не нагнетай, Леля!
– Да, – печально согласилась Леля, – с ней иногда такое бывает, она не узнает даже нас. Старенькая стала.
Дрогнувшей рукой она погладила старческую шерсть на боку.

( Read more... )

– С тебя станется.
– С меня станется, – согласился он.
– Нет, – сказала Кира. – Нет, Сережка. Хватит. Мы не должны этого делать. Нам нельзя.
– Нельзя, – опять согласился он и не двинулся с места. Она чувствовала его желание и знала, что он справится с ним.
Он всегда виртуозно справлялся с собой, ее бывший муж.
Да, вот теперь правильно. Бывший.
– Ехать домой было уже поздно, – объяснил он.
– Я поняла. Мне нужно вставать, Сергей. Тим уже… приходил.
– Черт побери, – выговорил он.
– Вот именно. Наверное, он решил, что мы с тобой после завтрака опять поженимся.
Что то дрогнуло в его лице, и она быстро продолжила:
– Мне нужно быстрее на работу! Там, наверное, содом и гоморра! Если туда уже милиция нагрянула…
– Я уверен, что нагрянула.
– Нужно звонить Батурину. Господи, что теперь будет! Отвернись, Сережка!
– Зачем? – не понял он.
– Я хочу встать, – объяснила Кира. Шее опять стало жарко. – А халат далеко.
– Ты с ума сошла, – пробормотал он тихо, – окончательно.
Лег на живот и сверху положил на голову подушку.
– Так достаточно? – спросил он из под подушки. Неожиданно для себя Кира выхватила подушку и треснула его по заросшей темными волосами макушке.
– Вот так достаточно!
– Я не понял, – лениво протянул он и подпер подбородок кулаком, – ты со мной заигрываешь, да?
– Нет, – соврала Кира решительно. Стараясь держаться очень прямо и ни на сантиметр не отклоняться ни влево, ни вправо, напряженная, как подводная лодка на боевом дежурстве, она дошла до кресла, в котором валялся халат, быстро напялила его на себя и обвязалась поясом.
Ну вот. Так то лучше.
Думать о том, что он ее раздевал, и, может быть, трогал, и уж наверняка смотрел, было нельзя, и махровая броня халата придавала ей сил.
– Вставай, – велела она, – я сейчас приготовлю какой нибудь завтрак, и мне надо ехать. Тебе, наверное, тоже.
– Я пока на работу не пойду, – объявил он задумчиво.
– Почему?!
– Мне нужно… разобраться в ситуации.
– В какой ситуации тебе нужно разобраться?
– В ситуации с трупом твоего начальника.

( Read more... )

На какую работу?.. Нет ничего, нет никакой работы, и мира за незашторенными окнами тоже нет, нет вообще ничего, кроме них двоих, и он только что добрался до нее, только что понял, как она ему нужна, понастоящему нужна, а она говорит что то загадочное!..
Но ему некогда было разгадывать загадки! Он знал только, что должен получить ее прямо сейчас и отделаться от того скверного, что случилось с ними в последнее время, а отделаться можно было только с ней, в ней, только вдвоем, один он не справится.
Он потащил ее на диван, где валялись его газеты, и бережно уложил и спихнул газеты на пол, и еще некоторое время смотрел на нее сверху, как она лежит, вытянувшись и крепко зажмурившись, такая красивая и такая необходимая ему, а потом он сорвал с себя одежду, лег рядом и замер, потому что прикосновение кожи к коже было острым и обжигающим, и нужно было успокоиться немного.
– Я люблю тебя, – сказала Мелисса Синеокова, не открывая глаз.
Наверное, он тоже должен был сказать ей что нибудь в этом роде, например, что обожает ее страстным обожанием, но говорить он не мог. Он мог только трогать, гладить, узнавать по новому, как будто он совершенно ее забыл, как будто не видел ее долгие годы, а вот теперь вернулся из дальних странствий и не может поверить, что она лежит рядом с ним, и принадлежит ему, и…
И…
– Ты делаешь мне больно.
– Прости.
Она вдруг засмеялась и немного подвинула его. Он был тяжелый, и двигать его было трудно.
– Держи себя в руках, – сказала она. – Ты меня порвешь в клочки.
– Я тебя порву, – согласился Артемьев, не слыша себя.
Потом они больше не разговаривали, только двигались, дышали и жили друг в друге, и на эти несколько минут, а может, столетий, остались на планете одни, совсем одни.
А может, это была и не планета, а нечто другое, потому что вокруг что то со свистом летело, неслось и падало, осыпалось тысячей брызг, и они оба знали, что так не бывает и то, что это случилось с ними, – волшебный подарок, который дается не всем, а только избранным, таким, как они, оказавшимся на своем диване в центре Вселенной.
Когда времени совсем не осталось, он понял, что у нее закрыты глаза, зажмурены очень крепко, и он сказал:
– Открой глаза.
Наверное, она не слышала его, и напоследок он всмотрелся в ее лицо, искаженное гримасой страдания, и попросил еще раз:
– Открой глаза.
Ему нужно было видеть ее душу и заниматься любовью с ее душой, а не только с телом, и первый раз в жизни он понял, что душа есть, точно есть, он видит ее прямо перед собой!..
Она распахнула глаза, поймала взглядом его взгляд и больше уже не отпускала.
И он ее больше не отпустил.
Когда все закончилось и они лежали на берегу, выброшенные силой вселенского прибоя, сцепившись вялыми влажными пальцами, Артемьев подумал лениво, что все изменилось. Все изменилось неожиданно и навсегда и никогда уже не вернется обратно.
Он попал в зависимость, и эта зависимость или дарует ему неслыханную свободу, или убьет его. Оба варианта вполне возможны.
Мелисса шевельнулась, что то зашуршало, и оказалось, что она лежит на газете. Выяснилось, что Артемьев успел скинуть с дивана не все газеты.
Мелисса вытянула длинную ногу, выгнула шею, увидала газету и как ни в чем не бывало пристроила ногу обратно. Артемьев вытащил из под нее газету и бросил на пол.
Если бы это было возможно, он бы полюбил Мелиссу еще сильнее, за эту самую газету, на которую она как ни в чем не бывало положила ногу.
В ней все было настоящим, таким настоящим, каким только может быть, и это радовало и пугало его.
– Ну, – спросила самая настоящая Мелисса Сииеокова и лениво укусила его за плечо, – что это были за танцы?
– Какие танцы? – перепугался Артемьев. – Где… были танцы?
– Ну, вот только что. Когда ты говорил, что больше меня не хочешь и вообще спать со мной никогда не будешь, а пойдешь и запишешься в монахи.
– Разве я так говорил? – усомнился Артемьев.

( Read more... )

Но она не дала себя отстранить.
Она целовала его, сильно и нежно, и он стал растерянно отвечать, потому что не было в его жизни ничего лучше, чем поцелуи Мелиссы Синеоковой, и она опять длинно и сильно задышала, обняла его, прижимаясь к нему всем своим длинным и сильным телом, и он вдруг почувствовал ее ноги под тонким халатом и всю ее, живую, дышащую, всегда принадлежавшую ему, только ему одному!..
Когда они встретились, он сразу понял, что эта женщина, эта чертова знаменитость, может принадлежать только ему. Она родилась для того, чтобы принадлежать ему.
Для того, чтобы строчить свои детективы и принадлежать ему.
Он все еще пробовал сопротивляться – недотрога, твою мать!.. Пробовал и знал, что долго не продержит ся, и тут он внезапно позабыл, почему должен держаться и сопротивляться!
Мелисса перевела дыхание, очень серьезно посмотрела ему в лицо, снова обняла его и стала целовать, а он все стоял столбом, и в голове у него было тяжело, сумрачно и пусто.
Впрочем, тяжело было не только в голове.
Тяжелая и темная кровь, наполняясь тяжелым и темным огнем, медленно разлилась по всем телу, ударила в спину, в ноги и в сердце, которое заколотилось сильней и отчетливей и, кажется, выше, чем ему положено быть.
Мелисса обнимала и гладила его, и ее халатик – сшитый на заказ, очень элегантный, который нравился ему, как будто был бальным платьем, – распахнулся, и ее гладкие ноги прижимались к его джинсовым ногам, двигались по ним, и он совсем не мог этого вынести.
Он даже не обнимал ее – не «позволял себе», – и она взяла его руку и положила себе на грудь, и ладонью он почувствовал тяжесть и тепло ее груди, такое знакомое, такое вожделенное, много раз попробованное и от этого еще более желанное.
Раньше он не знал, что раз от раза любовь бывает все сильнее, только сильнее, как будто зависимость, в которую он втягивался, поглощала его все больше и больше.
С каждым разом он хотел ее все сильнее и сильнее, с ужасом думал, что с ним будет, если вдруг придется расставаться – жизнь, она ведь непонятная штука! Кто знает, что она там дальше еще придумает'
Кроме того, Артемьев был уверен, что он ей «не пара». Она знаменитость, ее по телевизору каждый дань показывают, а он кто? Самый обыкновенный мужик, с зарплатой примерно раз в десять меньше, чем у нее, и с работой в городе Электростали! Да и на работе ничего феерического – никаких тебе именитых людей, все больше работяги!..
Он не предлагал ей руку и сердце, потому что был уверен, что это неправильно. Может, она и согласится по доброте душевной или потому, что в ее возрасте уже неплохо было бы выйти замуж, но он не мог так поступить с ней. Она заслуживала всего самого лучшего, принца на белом коне, короля Нидерландов, британского премьер министра!.. Впрочем, кажется, у премьер министра уже есть одна жена.
А он, Василий Артемьев, так подвел ее!..
Не защитил, не уберег, не спас! Как он может теперь заниматься с ней любовью, словно ничего не случилось?! Как?! Как?!
– Что – как, Васенька? – пробормотала Мелисса и открыла глаза. – Что ты говоришь?..
– Ничего, – выдавил он. Губы плохо слушались, и во рту опять стало сухо. – Тебе нельзя, понимаешь?.. Ты понимаешь меня или нет?..
Откуда ей было знать, что он чувствовал себя импотентом, если не в прямом смысле этого грозного слова, то уж в переносном точно!
– Я понимаю, что ты мне нужен, – сказала Мелисса. – Больше всего на свете. Только ты один и больше никто! И я не пойду одна в постель, хватит уже, Васька!
Он наклонился и поцеловал ее грудь с левой стороны, где билось сердце, и, кажется, он глазами видел, как оно бьется.
Она замерла и затаила дыхание, и откинулась немного назад, чтобы ему было удобнее целовать, ее пальцы сошлись у него на затылке, и она изо всех сил прижала к себе его голову.
Он больше не мог сопротивляться, и вообще все его сопротивление вдруг показалось ему какой то глупой комедией, и он стиснул ее, так что у нее что то пискнуло внутри, и стал целовать куда придется, и сшитый на заказ любимый халатик вдруг стал ему мешать, словно она оказалась закованной в железные латы.
Он хотел ее сейчас, немедленно, прямо здесь, прямо на диване в столовой, где работал телевизор и валялись его газеты, где все еще не было штор, потому что у них не было то денег, то времени, чтобы купить их и повесить!
Он разорвал на ней ее железные латы, расшвырял по сторонам, и она выступила к нему из них, совершенная, гладкая, высоченная, такая, о которой он мог только мечтать.
– Мила, – пробормотал он с ожесточением. – Мила…
– Да, – сказала она. – Я здесь.
Он мял ее, тискал, трогал. Василий совершенно ее забыл за время своего горя, которое накрыло его, когда он потерял ее. Он забыл, что она такая сильная и страстная, что она загорается от первого его прикосновения, и горит ярко и долго, и догорает всегда раньше его, и загорается снова.
– Я больше не выпущу тебя из постели, – бормотал он, и губы у него кривились. – Никогда. Там твое место. Я буду заниматься с тобой любовью всю оставшуюся жизнь. Всю, поняла?
– И на работу не пойдешь? – вдруг спросила Мелисса, и он не понял, о чем она спросила.

( Read more... )